В детстве Хоуп любила садиться в кресло, чтобы почувствовать, каково это - быть взрослой. Она клала округлые локти на широкие, слегка изогнутые ручки, растопырив пухлые пальчики на том месте, где крепился шпунт - такой соединительный клин; его торец напоминал деревянную монетку с тусклым рисунком. Кресло было слишком широким, она не могла положить локти на обе ручки одновременно. Сколько же ей было? пять, шесть лет. Даже тогда, в двадцатых или раньше, новое кресло было недостаточно модным, и его поставили на террасе с многочисленными окнами, жариться на солнце по соседству с филодендроном в горшке и кривобокой кожаной подушечкой, сшитой из треугольных разноцветных лоскутков. Когда в пятидесятых умерла бабка и дом в немецком квартале затрещал по швам, Хоуп ни в какую не соглашалась расстаться с креслом. Ее брат, хотя и удивился, но возражать не стал, и она перевезла кресло на Лонг-Айленд и поставила его наверху, в так называемой студии, где она иногда усаживалась у северного окна и пыталась читать; ветер со стороны пролива Блок Айленд задувал через оконную раму, снизу оглушала музыка - это Зак крутил пластинки с джазом: Армстронг, Бенни Гудмен, скрипучие звуки Бейдербека; затем - на квартиру с Гаем и детьми на Восточной Семьдеся девятой, в заднюю комнату с серыми стенами, рядом с радиатором, который лязгал железом, словно помешанный каторжник, в то время как она пыталась выразить себя на полотне; затем - в Вермонт, там они с Джерри приобрели, обновили и основали свое последнее пристанище, и кресло переехало из душной Пенсильвании на север, заняв место - опять совершенно не в стиль - в этой простой, строгой передней с низким потолком; круглые передние ножки - на овальных ковриках, сплетенных из лоскутков, квадратные задние - на крашеных темно-вишневых половицах; коричневые, зеленые и нежно-малиновые тона обивки в рассеянном бледном свете апрельского неба кажутся одним блекло-рыжий цветом. Странно, думала Хоуп, вещи неотступно следуют за нами с места на место, они преданнее, чем биологические друзья - те, умирая, бросают нас. Пока бабка доживала в одиночестве последние годы, дом в немецком квартале приходил в запустение; толстые стены из песчаника поглотила до второго этажа мрачная поросль гортензии, и падуба, и скумпии, чьи ветви ломались при каждой непогоде; побелка отставала хлопьями; длинные хрупкие куски цемента выпадали из швов, теряясь среди пионов и корней падуба. Ребенком она любила этот дом, но когда родители переехали в Ардмор, визиты к бабушке приобрели какой-то странный оттенок; огромные поникающие листья болиголова выглядели зловеще, двор, покрытый мягкой травой, дышал духотой и застоем, как в оранжерее, а качели, сооруженные дедом - маленьким бодрячком, первым, кто умер на ее памяти, - свисали с ветви грецкого ореха на истлевших веревках, пугая бесконечной заброшенностью.
Молодая женщина, узкий новенький кинжал в старых толстых ножнах кресла, читает нервным голосом с нью-йоркским прононсом; голос давит на Хоуп настойчивостью, но в дрожащем свете закатных лет ей слышится почти дочерняя привязанность: "Долгое время я жила затворницей, страшась свидетельств Божьего несуществования, которыми переполнен мир. Мир, как я постепенно поняла - это шутовской наряд дьявола, он цветной, а не однотонный. Мои последние полотна выполнены в почти неразличимых серых тонах, как в предрассветных сумерках, пока свет не очертил границ. Я пытаюсь, может быть, писать святость. Наверное, мне должно польстить, что некоторые критики называют этот период лучшим в моем творчестве - они пишут, что я наконец вышла из тени моего первого мужа. Но меня - о, чудо! - больше не волнует, что они думают, и какой образ рождается в мыслях чужих людей, когда они видят меня. Конец цитаты. Это было пять лет назад. Скажите, это верно и сегодня?"
Медленно, словно в задумчивости, выговаривая слова, Хоуп старается немного охладить пыл молодой женщины. "Я бы сказала, достаточно верно, хотя и звучит слегка драматизировано. Возможно, "страшась..." слишком сильно сказано. "Содрогаясь и чувствуя отвращение от..." было бы более точно - и уместно."
В горле встает комок - до чего напористая гостья; белое лицо горожанки, длинные ногти, покрытые черным лаком, черная, как униформа, экипировка - черный свитер с завернутым воротником, черная куртка из синтетической кожи с большой молнией, черные волосы прихвачены за ушами серебряными круглыми гребешками и шелковым веером ниспадают на спину, и в довершение всего - зловещего вида, тяжелые, с квадратными носами ботинки армейского фасона, зашнурованные в дюжину ушек, словно две маленькие лестницы поднимаются внутрь расклешенных брюк с острой стрелкой; брюки сшиты из какой-то поблескивающей ткани, Хоуп никогда не видела такую. Ботинки с модными нынче высокими каблуками, широкими носами и узкими задниками; они же неудобны, разве что мужеподобие ныне удобно во всех случаях. Настало новое столетие, даже еще ужаснее - новое тысячелетие, словно за спиной безжалостно захлопнулась огромная дверь, а Хоуп, словно ребенок, закрывшийся в забытом холодильнике, осталась задыхаться в старом.