"ДЛЯ НАЧАЛА давайте прочтем, - говорит гостья; эта стройная девушка одета в черное и сидит, неловко согнувшись, на краешке кресла с выцветшей обивкой в крупную шотландскую клетку и широкими лакированными подлокотниками из рыжеватого дуба; Хоуп помнит, как это кресло стояло на террасе, еще когда они жили в Германтауне, и ее дедушка читал в нем газету, запрокинув голову, чтобы лучше было видно сквозь бифокальные очки, - с тех пор прошло - подумать только! - больше семидесяти лет; - прочтем то, что Вы говорите в каталоге с Вашей последней выставки, в 1996 году."
В детстве Хоуп любила сидеть в этом кресле и представлять себя взрослой, класть круглые локотки на широкие подлокотники, пухлыми пальчиками обхватывать кругляш, прикрепляющий плавно изогнутый подлокотник к вертикальной опоре, - такой деревянный кружок, через который проходила бледная полоса - верхняя часть опоры. Подлокотники были поставлены слишком широко - Хоуп не могла облокотиться на них сразу обеими руками. Сколько ей тогда было? - лет пять, может быть, шесть. Даже будучи совсем новым - годах в 1910-х, 1920-х - кресло уже принадлежало к разряду старомодной, безыскусной дачной мебели и пылилось на застекленной солнечной террасе вместе с вьюном в горшке и хромой скамеечкой для ног, подушка у которой была составлена из длинных разноцветных треугольников кожи, похожих на куски пирога. Когда в 50-х годах со смертью бабушки дом в Германтауне был окончательно покинут, Хоуп, к удивлению своего брата, захотела оставить старое кресло себе, и, так как он не возражал, увезла кресло на Лонг-Айленд и поставила наверху, в "мастерской" - в нем она, бывало, пыталась читать у окна, с северной стороны, - с пролива Блок-Айленд в комнату задувал ветер, а на первом этаже Зак слушал пластинки с джазом - Армстронга, Бенни Гудмана, скрипучего Бейдербека - и при этом включал звук слишком громко; затем кресло переехало в месте с ней в квартиру на Восточной Семьдесят Девятой улице, где они жили с Гаем и детьми, - там оно стояло в задней комнате с мышиного цвета стенами, возле батареи, из которой раздавался железный стук, словно какой-то умалишенный узник гремит цепями, мешая ей сконцентрироваться и работать кистью в собственном ритме; затем перевезла его в Вермонт, где они с Джерри купили и обустроили и обрели свое последнее пристанище, - кресло совершило переезд из душной Пенсильвании в более холодный и сухой климат и все же смотрелось вполне уместно в этой простой, аккуратной, с низким потолком гостиной - круглые передние его ножки стояли на овальном коврике, сплетенном по спирали из кусочков материала, а квадратные задние - на деревянном блестящем полу, крашенном в сочный темно-вишневый цвет; коричневые, зеленые и тонкие бордовые линии шотландки еще больше выцвели, сливаясь в единое рыжее полотно в здешнем, рассеянно-синеватом горном свете начала апреля. Странно, думала Хоуп, как вещи преданно следуют за людьми, переезжая вместе с ними с места на место, они гораздо более постоянны, чем наши живые спутники, которые оставляют нас, умирая. В последние годы жизни бабушки, когда она осталась одна жить в Германтауне, дом пришел в запустение, его сложенные из песчаника стены до второго этажа обросли мрачным густым кустарником, древовидной гортензией, остролистом и ломким дым-деревом, ветки которого постоянно обламывались, если шел град или мокрый снег; кусками осыпалась штукатурка, цемент между кирпичами разваливался на хрупкие продолговатые комочки - все это падало на землю, теряясь между пионами и корнями остролиста. В детстве Хоуп нравилось тут жить, но после того как они с родителями переехали в Ардмор, в этом доме у нее возникало странное чувство - гемлок с его склоненными вниз ветками выглядел зловеще, от мягкой травы в саду шел теплый болотный запах, душный, как воздух в теплице, а качели, которые смастерил ее дедушка-бодрячок - первый человек, который умер на памяти Хоуп, - висели с прогнившими веревками и сиденьем на ореховом дереве, и их безнадежное запустение пугало ее.
Девушка, тонкая и согнутая, как перочинный нож, сидит в старом кресле, словно в толстом чехле, и читает с резкими нью-йоркскими интонациями, которые, чувствует Хоуп, вызваны волнением и вместе с тем скрывают - как кажется в этом неровном свете уходящей жизни - нотку дочернего чувства: "Долгое время я вела уединенный образ жизни, пугаясь многочисленных свидетельств небытия Бога, которыми изобилует мир. Постепенно я пришла к мысли о том, что мир есть дьявольская мешанина - он не чистый, он пестрый. В своих последних работах я использую только оттенки серого, максимально близкие друг к другу, - тона предрассветного утра, когда солнце еще не взошло и не обозначило границы предметов, тем самым определив их существование. Быть может, так я пытаюсь передать святость. Наверно, мне должно льстить, что критики называют этот период лучшим в моем творчестве - они пишут, что я наконец вышла из-под тени моего первого мужа. Но каким-то удивительным образом меня перестало волновать, что обо мне говорят и как я выгляжу в глазах людей. Конец цитаты. Это было пять лет назад. Можете ли Вы сказать то же самое сегодня?"
Хоуп хочется, чтобы девушка говорила не так быстро, и сама она отвечает медленно, как бы задумавшись: "В целом, да, я бы сказала, хотя здесь есть оттенок наигранности. Пожалуй, "пугаясь" звучит слишком сильно - "испытывая боязнь и отвращение по отношению к" было бы более точно - и… пристойно".
У Хоуп стоит комок в горле от присутствия этой нервно-напористой незваной гостьи, от ее по-городскому бледной кожи, длинных пальцев с темными крашеными ногтями, от ее нарочито мрачного одеяния - черная водолазка, черная куртка из искусственной кожи с толстой молнией посредине, черные волосы, закрепленные за ушами парой изогнутых серебряных гребешков и свободно спадающие на спину шелковистым веером - и все это так зловеще завершают тяжелые ботинки с квадратными носами, этакие армейские башмаки, зашнурованные до самого верха через дюжину петелек, будто две черные лесенки, ведущие прямо внутрь в ее расклешенных брюк; брюки сшиты из блестящей ткани в мелкий рубчик, которой Хоуп никогда раньше не видела, - из ткани без названия. Ботинки у гостьи - на каблуках нового типа, широких по сторонам и узких, если смотреть спереди или сзади; в таких ботинках должно быть, не очень удобно ходить, если, конечно, мужеподобность не стала сегодня удобной в любой ситуации. Все это - новый век и, что еще ужаснее, - новое тысячелетие. В сознании Хоуп смена тысячелетий - как большая глухая дверь, которая захлопнулась, оставив ее саму по ту сторону, словно задыхающегося ребенка, запертого в старом холодильнике.