- Позвольте мне для начала процитировать ваше заявление, приведенное в каталоге вашей последней выставки 1996 года, - говорит молодая дама - стройный, облаченный в черное силуэт, вонзившийся в краешек уютного мягкого кресла с поблекшей клетчатой обивкой и подлокотниками из рыжеватого лакированного дуба, которое Хоуп впервые увидела в гостиной в Джермантауне: дед читал газету, расположившись в этом самом кресле и слегка откинув голову, чтобы лучше видеть сквозь толстые бифокальные очки; с тех пор прошло... да, более семидесяти лет.
Ребенком Хоуп сиживала в этом кресле, пытаясь ощутить, как это - быть взрослой: круглые локотки на широких подлокотниках, пухлые детские пальчики на шпонках, вставленных в слегка изогнутые подлокотники - нечто вроде деревянной монетки с еле заметной полоской - торец клина, вбитого в шпонку для прочности. Она никак не могла дотянуться и положить руки на оба подлокотника - кресло было слишком велико. Сколько же ей тогда было лет? Должно быть, пять или шесть. Даже в начале века или в двадцатых годах, когда кресло было новым, его никак нельзя было назвать модной вещью - непритязательный предмет "летней" обстановки, который выцветал на застекленной террасе в компании с филодендроном в горшке и кривобокой скамеечкой для ног, верхушка которой, как пирог, делилась разноцветными кусками кожи на длинные треугольные куски. Когда в пятидесятых бабушка умерла и дом в Джермантауне наконец-то развалился, Хоуп выпросила старое кресло, притащила его на Лонг Айлэнд, не встретив сопротивления со стороны изумленного братца, и установила в своей так называемой студии, где она иногда пыталась читать у окна, выходящего на север, под завывания сочащегося сквозь оконные рамы ветра с пролива Блок Айлэнд, в то время как Зак слушал пластинки с джазом - Армстронг, Бенни Гудмэн, скрипучий Бейдербек сотрясали первый этаж; потом была квартира на Ист Севенти Найнс, где она жила с Гаем и детьми, а кресло стояло в сумрачной пустующей комнате у радиатора, который гремел, как приговоренный каторжник, когда она пыталась подчинить движение кисти ритму собственных мыслей; потом - Вермонт, где она и Джерри купили, отремонтировали и укрепили свой последний оплот; кресло переехало из теплой сырой Пенсильвании в более северный, более холодный климат, но было неуместным в чопорной строгой гостиной с низкими потолками. Круглые передние ножки кресла покоились на овальном лоскутном коврике, сплетенном в виде спирали, задние - на блестящих черно-красных половицах; коричневые, зеленые и узкие малиновые полоски обивки еще больше выцвели в рассеянном голубом горном свете раннего апреля и приобрели бледный желто-коричневый оттенок. Странно, подумала Хоуп, как вещи следуют за нами с места на место, храня верность, в отличие от органических друзей, которые, умирая, покидают нас навсегда. В последние одинокие годы жизни бабушки дом в Джермантауне был запущен - толстые стены из песчаника заросли мрачным кустарником до подоконников второго этажа, метели и мокрый снег ломали ветви гортензии, падуба и Dalea spinosa, хлопья побелки и крошки раствора терялись в стеблях пионов и корнях падуба. Она обожала жить там, пока была маленькой, но после того, как родители переехали в Ардмор, стала чувствовать себя чужой в этом месте - тсуга с печально поникшими ветвями теперь казалась зловещей; от шелковистой травы во дворе исходил жаркий неподвижный аромат теплицы; веревки и дощечка - качели, сделанные ее дедушкой, невысоким живчиком, чья смерть была первой на памяти Хоуп, гнили на ветке орехового дерева, навсегда и пугающе заброшенные.
Молодая дама - новенький острый нож в толстом футляре старого кресла -
продолжала читать резким голосом уроженки Нью-Йорка, голосом, который давил
на Хоуп своим беспокойством и тем, что в неверном свете поздних лет
представлялось чем-то вроде дочерней привязанности.
- Я долго вела отшельническую жизнь, боясь, что мир убедит меня в
невозможности существования бога. Я постепенно осознала, что мир - это
шутовской наряд дьявола, не чистый цвет, но красочная мешанина. На моих
полотнах царят исключительно почти неотличимые оттенки предрассветных серых
сумерек, которым неведом свет, вызывающий из небытия формы и очертания.
Может быть, так я пытаюсь написать святость. Вероятно, я должна быть
польщена тем, что некоторые критики считают этот период лучшим в моем
творчестве - они пишут, что я наконец-то вышла из тени моего первого мужа.
Пусть это покажется странным, но меня больше не волнуют их суждения или
мнение посторонних о моем облике. Конец цитаты. Это было пять лет назад. Вы
по-прежнему так считаете?
Хоуп попыталась умерить прыть молодой дамы, отвечая медленно, как бы в
раздумьях.
- В целом, да, хотя действительно возникает впечатление, что я драматизирую
ситуацию. Возможно, "боясь" - слишком сильно сказано. "Испытывая ужас и
отвращение при мысли о" будет более точно и - и подобающе.
В горле Хоуп образовался комок, вызванный присутствием этой навязчивой, нервно возбужденной особы, ее белым личиком горожанки, длинными пальцами и темными ногтями, доктринерским черным костюмом - черным свитером с высоким горлом, черной курткой на молнии из кожзаменителя, черными волосами, закрепленными над ушами двумя круглыми серебряными гребенками и веером спадающими на спину, и логически завершающей картину тяжелой обувью с квадратными носами - какими-то солдатскими ботинками с дюжиной дырочек для шнурков, взбирающихся, как две лесенки, до самых концов ее слаксов, сшитых из поблескивающей материи с легким тиснением, какой Хоуп никогда раньше не видела - материи без названия. Новомодные ботинки на высоких каблуках, широкие, но короткие, не могли быть удобными, если только удобным теперь не стало считаться все мужеподобное. Новый век, и - что еще более потрясает воображение, - новое тысячелетие. Наступление этого самого тысячелетия Хоуп представляла в виде большой бесцветной двери, которая захлопнулась за ее жизнью, отрезав ее, как ребенка, задыхающегося в забытом холодильнике.