Позвольте мне начать и прочитать вам, говорит молодая женщина, чья тонкая, в черной одежде фигура скукожилась на краешке мягкого кресла с выцветшей тканью и широкими подлокотниками из лакированного в апельсиновый цвет дуба, которое Хоуп впервые увидела в летней комнате в Джермантауне; ее дед сидел в кресле, просматривая газету, а его голова была отклонена чуть назад, чтобы удобнее было читать в толстых очках; это было, да, более семидесяти лет назад, ваше высказывание из каталога с вашей последней выставки в 1996 году.
Еще ребенком Хоуп, бывало, сидела в этом кресле и пыталась представить, что такое быть взрослым, положив свои маленькие круглые локотки на широкие подлокотники, и зацепив свои пухлые пальчики за край шпонки, которая торчала из закругленного подлокотника, похожей на деревянной монету с полосой посередине - краешком клина, державшим шпонку. Подлокотники кресла были слишком далеко расставлены друг от друга, и ей не удавалось положить на них сразу обе ручки. Ей, должно быть, тогда было, - сколько? пять или шесть лет. Еще новое, в двадцатые годы, кресло стало уже обыденным и немодным, и, как предмет летней мебели, выгорало на солнце в комнате с множеством окон, в которой стоял горшок с филодендроном и маленькая кривая скамеечка, у которой мягкое сиденье было обшито, как пирог, длинными треугольными кусочками кожи разных оттенков. Когда, после смерти бабушки в пятидесятых годах, дом в Джермантауне окончателно опустел, Хоуп очень хотела взять себе это старое кресло, ну а поскольку ее веселый жизнерадостный братец был не против, отвезла кресло на остров Лонг-Айленд, где его поставли на втором этаже в ее, так называемой, студии, где Хоуп иногда присаживалась почитать возле выходящего на север окна, сквозь щели которого проникал завывающий ветер из пролива Блок-Айленд, да еще Зак проигрывал пластинки с Армстронгом, Бенни Гудманом, с хриплым Бейдербеком очень шумный первый этаж; а после - в квартиру на улице Ист 79, где жил Гай с детьми, в запасную убогую комнатушку с серыми стенами возле батареи отопления, которая гремела словно буйный заключенный, в то время как она прислушивалась к своей душе, набрав краску на кисть; и затем в Вермонт, где Хоуп и Джери подкупили кое-каких вещей, что-то подремонтировали и окончательно осели на новом месте; кресло, перевезенное из влажной и теплой Пенсильвании в холодный, северный климат смотрелось совсем нелепо в этой некрасивой, стандартной гостиной с низким потолком; округлые передние ножки кресла стояли на овальном коврике из заплетенных по спирали лоскутков, а прямые задние ножки - на дощатом полу, покрашенным блестящим темно-красным, черешневым цветом; коричневый, зеленый и чуть малиновый оттенки ткани кресла тускнели и постепенно превращались в сплошной бледный, рыжевато-коричневый цвет под здешнимим лучами рассеянного голубого света, какой бывает в горах в начала апреля. Странно, думала Хоуп, что вещи кочуют с нами с места на место, и они куда более верны нам, чем старые друзья, которые умирают - и бросают нас. Дом в Джермантауне очень зарос в последние одинокие годы жизни бабушки; его тонкие стены из песчаника были поглощены до подоконника второго этажа темным ветвящимся кустарником, гортензией, падубом и дымным деревом, чьи ветви выживали после града и мокрого снега; отслоившаяся побелка и длинные ломкие кусочки краски осыпались на стебли пионов и корни падубов. Еще с детства она любила жить там, но после переезда ее родителей в Ардмор, навещать этот дом уже не хотелось; огромный, раскидистый, страшно разросшийся болиголов и весь сад, заполненый мягкой травой, пахли, когда припекало солнце, и запах еще напоминал воздух оранжереи; качели, которые ее непоседливый маленький дедушка - его смерть была для Хоуп первой в жизни потерей близкого человека - подвесил на ветке засыхающего орехового дерева, а веревки и доску скрепил, как всегда небрежно, и из-за этого ей было страшновато кататься.
Эта молодая женщина, узкий новый нож в широких старых ножнах кресла, читает, по-Нью-Йоркски резко произнося слова; в ее голосе проскальзывает беспокойство, но еще как кажется в слабом свете увядающей жизни, - и отголосок какой-то дочерней заботы, Много лет я прожила, как отшельница, боясь тех многих подтверждений несуществования Бога, которыми заполнен мир. Мир, он приходил ко мне медленно, это дьявольский балаган, красочный, но не целомудренный. Я оставила сейчас в своих холстах только оттенки серого, незаметно перетекающие один в другой, какие бывают до рассвета, за минуту как утренний свет омоет землю своими лучами . Я пытаюсь, возможно, нарисовать святость. Думаю, мне льстят некоторые критики, когда называют этот период лучшим в моем творчестве они пишут, что наконец-то я вышла из-за тени моего первого мужа. Но меня, можно сказать чудесным образом, перестало волновать, что они думают, или как я выгляжу в глазах иностранцев. Конец цитаты. Это было пять лет назад. Скажите, вы и сейчас так думаете?
Хоуп пытается заставить молодую женщину говорить не так быстро, растягивая свою речь, словно в раздумье: Я б сказала, что да, несмотря на то, что я немного драматизирую по отношению к себе. Возможно боялась - это грубо. Чувствуя ужас и отвращение было б точнее и красивее.
Хоуп с комом в горле терпит присутствие этой нервной, напористой незваной гостьи, с ее городским бледным лицом и ее темным маникюром на длинных пальцах, педантично черным нарядом: черным высоким воротником, черным из искуственной кожи жакетом с большой застежкой-молнией посередине, черными волосами, удерживаемыми за ушами парой круглых серебрянных гребешков, и распущеными сзади в форме веера; все это заканчивалось еще угрожающе - тяжелой обувью с квадратными носком, похожей на военные ботинки, зашнурованные через десяток или больше отверстий, подобно двум черным веревочным лестницам, поднимающимся к краям ее широких брюк; брюки были пошиты из чуть блестящей, слегка волнистой ткани, которую Хоуп никогда раньше не видела. Эти ботинки, с новой моделью высокого каблука, широкие спереди и сужающиеся к пятке, вряд ли были очень удобны, разве что мужеподобность стала уже модной. Это - новое столетие, и еще более ужасающе новое тысячелетие. Эта смена тысячелетия для Хоуп большая белая дверь, которая захлопнулась, оставив позади всю ее жизнь, словно ребенка, задыхающегося в заброшенном холодильнике.