"Позвольте сначала я напомню вам, что вы сказали на своей последней выставке в 1996". Стройная молодая женщина в черном сидит напряженно подавшись вперед на краешке старого кресла. А перед глазами Хоуп встает картина: залитая солнцем веранда. То же кресло, та же самая потускневшая грубая обивка, широкие желтовато - коричневые лакированные ручки из дуба, а в кресле слегка откинув назад голову чтобы лучше видеть сквозь толстые стекла очков сидит углубившись в газету дедушка. Неужели это было больше семидесяти лет назад.
В детстве Хоуп часто сидела в этом кресле пытаясь представить, что значит быть взрослой. Она клала свои маленькие круглые локотки на широкие ручки и растопыривала пухлые пальчики там, где в месте соединения изящно изогнутого подлокотника и ножки виднелась как будто деревянная "монетка" с бледной полосой внутри. Кресло было слишком широким и она не могла одновременно положить на подлокотники обе руки. Сколько же ей было тогда - пять, шесть? Даже в начале двадцатых новое кресло выглядело некрасивым и немодным, годным только для улицы. И оно изнывало на жаркой солнечной веранде вместе с пятнистым филодендроном и кривобоким пуфом, сиденье которого было сшито из разноцветных кожаных треугольников, напоминавших куски пирога. После смерти бабушки в 50-х, дом в Германтауне оказался никому не нужен. Хоуп всегда хотелось чтобы старое кресло принадлежало ей. Брат удивился такому выбору, но не стал возражать и перевез кресло в ее так называемую студию на Лонг Айланде. Иногда устроившись в нем возле окна она пыталась читать. Из окна, выходящего на север дуло, завывания ветра заглушали Шум Большого Города, а внизу Зак слушал джазовые пластинки - Армстронга, Бэнни Гудмена, скрипучего Бейдербека - как всегда слишком громко. Потом вместе с Гаем и детьми кресло переехало в квартиру на 79-й улице. Там его поставили в пустой комнате возле радиатора, который гремел и дребезжал так, как будто в нем спрятался обезумевший каторжник. Этот шум заглушал мерное постукивание кисти о холст когда Хоуп работала. А затем старое кресло отправилось в Вермонт, где они с Джерри купили и отремонтировали дом, считая, что он станет их последним пристанищем в жизни. Переехав из душной Пенсильвании в более прохладный здоровый климат кресло выглядело все также неуместно в простой сдержанной гостиной с низком потолком. Круглые передние ножки покоились на овальном лоскутном ковре, а задние квадратные - на досках пола, покрашенных блестящей красно-черной краской "Черри Бинг". Здесь в прозрачном апрельском свете голубых гор обивка казалось еще сильнее потускнела, коричневые, зеленые и бледно - розовые оттенки слились в сплошной рыжевато - коричневый фон. Странно, подумала Хоуп, как вещи следуют за нами от одного пристанища к другому, более преданные, чем друзья из плоти из крови, которые умерев покидают нас. В последние одинокие годы жизни бабушки сад вокруг дома в Германтауне сильно разросся, весь первый этаж погрузился в мрачные заросли кустарника, остролиста и гортензии. Ветви смоковницы ломались при каждом снегопаде, известка облупилась, острые крошки цемента вываливались из щелей и терялись между стеблями пионов и корнями остролиста. В детстве Хоуп нравилось жить в этом доме, но после того как ее родители переехали в Ардмор, поездки в гости к бабушке начали оставлять у нее странное пугающее ощущение. Огромный наклонившийся болиголов стал казаться зловещим, разогретый воздух, напоенный ароматами мягкой травы был неподвижен как в оранжерее, полусгнившие качели забыто висели на ветке орехового дерева. Эти качели когда - то сделал дедушка. Хоуп запомнила его живым, проворным старичком, и он же был первым человеком, о смерти которого она узнала. Молодая женщина - узкое лезвие в обрюзгшей плоти старого кресла, читает. Голос у нее резкий как у многих жительниц Нью - Йорка. В этом голосе чувствуется нетерпение, но в то же время в неверном свете старости Хоуп кажется, что голос наполнен какой - то дочерней симпатией. "Долгое время я жила затворницей, страшась натолкнуться на многие свидетельства несуществования Бога, которыми изобилует мир. Постепенно я поняла, мир - это цветастый шутовской костюм Дьявола. Дьявол не терпит чистых оттенков, поэтому в своих картинах я использую только оттенки серого. Таким выглядит мир перед рассветом, когда контуры предметов только начинают проступать из темноты. Быть может я пытаюсь перенести на холст святость. Наверное мне должно льстить, что некоторые критики называют этот период моего творчества лучшим - пишут, что я вышла, наконец, из тени своего первого мужа. Но мне теперь безразлично что обо мне говорят и как я выгляжу в глазах незнакомых людей". Конец цитаты. Это было пять лет назад. Вы могли бы повторить эти слова сейчас?".
Пытаясь противостоять напору журналистки Хоуп говорит медленно, как будто раздумывая. "Да, наверное могла бы, хотя это звучит слишком драматично. Может быть правильнее сказать, что я не то чтобы боялась мира, он был мне отвратителен".
Хоуп чувствует как комок подкатывает к горлу из-за присутствия здесь этой нервно-агрессивной незваной гостьи. У нее бледное лицо горожанки, кисти рук длинные с покрытыми темным лаком ногтями. Черный свитер, черная куртка из искусственной кожи с застежкой молнией по центру, черные волосы, приподнятые над ушами с помощью пары изогнутых серебряных гребней, падают свободными шелковистыми волнами на спину, имидж завершают зловещего вида тяжелые ботинки с квадратными носами и высокой шнуровкой. Они как две маленькие черные лестницы теряются под расклешенными брюками. А сами брюки сшиты из слегка переливающейся ткани в тонкий рубчик, ткани без названия, Хоуп никогда такой раньше не видела. Должно быть неудобно ходить на таких каблуках: высоких, сплющенных спереди назад. Хотя, возможно теперь женщины чувствуют себя комфортно походя на мужчин. Новая мода, новый век, нет, страшнее - новое тысячелетие. Для Хоуп это означает, что за огромной захлопнувшейся черной дверью осталась вся ее жизнь, задыхающаяся как ребенок, забравшийся в холодильник.