"Позвольте, сначала я прочту Вам это...", произносит молодая женщина. Стройная, вся в чёрном, напряженно согнувшись, она сидит на краешке кресла, накрытого грубым выцветшими пледом, с подлокотниками из красно-желтого лакированного дуба. Первые воспоминания Хоуп об этом кресле связаны с домом в Джермантауне, вот ее дед сидит в этом кресле на веранде и читает газету, голова его откинута назад, чтобы лучше видеть сквозь толстые стекла очков; это было более чем..., да, более семидесяти лет назад... "...-это одно ваше высказывание из проспекта о Вашей выставке, тогда в 1996 году."
Будучи ребенком, Хоуп часто сидела в этом кресле, пытаясь понять, каково это - быть взрослой, положив свои круглые локотки на широкие подлокотники, обхватив пухлыми пальчиками кончик штыря, выступающего из слегка изогнутой ручки кресла, нечто вроде деревянной монетки с едва различимий прожилкой внутри, что было утолщенным концом клина, крепящего штырь. Расстояние между подлокотниками было слишком велико, чтобы она могла положить на них две руки одновременно. Ей, должно быть, было...сколько? лет пять, шесть... И даже когда ей стало порядка двадцати, кресло по-прежнему оставалось невзрачной, немодной вещью, некой летней мебелью, выгорающей на солнце на веранде вместе с филодендроной в горшке и пуком травы, развалившимся в разные стороны и похожим на разрезанный на куски пирог. Когда со смертьтю бабушки в 80-х дом пришел в запустение, Хоуп очень захотела оставить старое кресло себе и, так как её чудом выживший брат не возражал, отвезла его в Лонг Айленд и поставила в своей так называемой студии, где она время от времени читала у северного окна, сквозь раму, завывая, просачивался ветер, а в это время Зак внизу проигрывал джазовые пластинки- Армстронга, Бени Гудмана, скрипучую запись Бейдербека. Затем кресло перекочевало в квартиру на Ист Севенти, 9, куда Хоуп переехала с Гаем и детьми; оно стояло в задней комнате с тёмными стенами, рядом с батареей, которая гремела словно помешавшийся узник, в то время как Хоуп пыталась выбить кистью с краской свой собственный ритм. Затем Вермонт, где она и Джерри купили и отремонтировали свое последнее пристанище в жизни. Кресло, перевезенное из тёплой Пенсильвании в более холодный высокогорный климат выглядело несколько нелепо в скромной незамысловатой гостиной с низким потолком, две круглые ножки кресла покоились на овальном коврике из сплетенных в виде спирали лоскутков, две другие, квадратные, на половицах, выкрашенных в блестящий черно-красный цвет - цвет вишни "Бинг", а коричневые, зеленые и малиновые оттенки пледа в конце концов превратились в один бледно-коричневый цвет, выгорев под рассеянным голубым горным светом апрельского солнца. Странно, думала Хоуп,как вещи следуют за нами с места на место, более верные, чем живые друзья, которые оставляют нас, умирая.
Дом в Джермантауне пришёл в запустение в последние годы бабушки. Толстые стены из песчаника до подоконников второго этажа (AmE) скрылись за мрачным буйно-разросшимся кустарником, гортензией, остролистом и скумпией, их ветви ломались в каждую снежную бурю и под тяжестью мокрого снега, и белые хлопья в виде хрупких крупинок терялись среди стеблей пионов, среди корней остролиста. Хоуп нравилось там жить, когда она была совсем маленькой, но после того, как родители переехали в Ардмор, возвращаться назад было странно, огромный болиголов, склонив ветви, стал зловещим, трава во дворе пахла прелостью, словно в парнике, качели, которые её бойкий дед (его смерть стала первой для Хоуп) повесил на сук грецкого ореха, сгнили, и это запустение пугало её.
Молодая женщина, узкий новый нож в старой обивке кресла, читает режущим слух нью-йоркским голосом, в котором Хоуп чувствует тревогу, а также то, что в свете заката жизни кажется дочерней любовью. "Долгое время я жила затворницей, боясь многочисленных свидетельств того, что Бога не существует, их так много. Мир, я осознала это не сразу, - дьявольское попурри,он полон красок, но в нем нет чистоты цвета. Сейчас я ограничиваюсь на холсте оттенками серого, какими окрашено всё перед рассветом, до того как свет начинает приподнимать пелену ночи. Я пытаюсь, возможно, изобразить святость. Полагаю, мне должно льстить, что некоторые критики называютэтот период лучшим в моей жизни, они пишут, что, по крайней мере, я вышла из тени моего первого мужа. Но меня каким-то странным образом, перестало волновать, что они думают, или как я выгляжу в глазах других людей." Конец цитаты. Это было пять лет назад. Вы не изменили своей точки зрения?
Хоуп пытается успокоить женщину, произнося как бы в раздумье:"Я бы сказала, все верно, хотя, пожалуй, я несколько сгустила краски. Возможно,"боясь"- слишком сильное слово, "испытывая опасение и неприязнь", наверное, было бы более точно и уместно."
У Хоуп комок в горле из-за этой непрошенной гостьи, от её белоснежного лица, её длинных рук, тёмных ногтей и схоластической чёрной одежды - черного свитера, черного жакета из кожезаменителя с большой молнией по центру, от черных волос, заколотых за ушами парой изогнутых серебряных гребней и нисподающих по спине шелковистым конусом. Этот облик зловеще завершали массивные ботинки с квадратными носами, нечто вроде армейских ботинок, зашнурованные на десяток петель, будто две лесенки, поднимающиеся до расклешенных к низу брюк, сшитых из мелко гофрированной, слегка лоснящейся, какой-то неизвестной ткани, Хоуп никогда не видела такой раньше. Ботинки на новомодном высоком каблуке были узкие и вряд ли очень удобные, разве что в наши дни желание походить на мужчину перевешивает любые неудобства. Это новый век, более того, новое тысячелетие. С его приходом для Хоуп захлопнулась большая глухая дверь, за которой осталась ее жизнь, подобно ребенку, задыхающемуся в холодильнике.